Анатолий (a_belousov) wrote,
Анатолий
a_belousov

Мотоцикл вместо ордена.

Всеволод Тарасевич пришел фотожурналистику перед войной - в 1940. Прошел с фотокамерой всю войну, работал в блокадном Ленинграде. В одном из номеров Советского фото я встретил его воспоминания о том времени:

В блокадном Ленинграде несколько писателей и фронтовых спецкоров жили в гостинице «Астория». Гостей в городе, понятно, не было. А жизнь здания нужно было поддерживать: слабо, но топили. Жили там и мы, ленинградцы — Уткин, Трахман и я. Помню и номер нашего «люкса» — 238-й. Соседний, 237-й, занимал Саша Штейн. Часто приходил греться — у нас было теплее. Мало кто теперь поверит, что вот здесь — в этом белом мраморном вестибюле, у этого камина, под огромным зеркалом, стоял черный горбатый двухцилиндровый зверь — мой  трофейный  мотоцикл  БМВ. Коляску я забросил во двор, а его, как коня в стойло, заводил в это мраморное чудо (вертящихся входных дверей тогда не было).

Все к нему привыкли. Претензий никто не высказывал. Но однажды, правда, звонит утром Николай Васильевич Шанихин, директор гостиницы. И так робко, деликатно: «Спуститесь, пожалуйста, вниз, упал ваш мотоцикл, а поднять никто не может»... Было это в 1942-м—-самый голод. Люди все ослабли, а в нем — килограммов 200, не меньше. Я спустился. Лежит мое «точило» на боку, а по мраморному полу черная лужа — масло из картера, ну, точно кровь из живого существа. Он и был для меня живым. Во всяком случае, и страсть, и любовь мои — все было в нем. Даже шутка ходила: у каждого мужика кто-то есть: жена или любимая женщина, а у Севки — его БМВ.

Как всякое близкое существо, влиял он и на мою жизнь. И кто знает:  где спасал, а где и губил... Во всяком случае, в судьбе моей мотоцикл оставил след бесспорно. В конце 41-го года бурное наступление на немцев повел Волховский фронт. В последних числах декабря наши войска отбили Тихвин. По льду Ладожского озера вместе с потоком эвакуированных из блокированного Ленинграда перебрался на соседний фронт и я. К сожалению, активное наступление к тому времени уже иссякло. Немцы заняли жесткую оборону, и войска наши ценой больших потерь буквально прогрызали ее — выполнялся категорический приказ Сталина: освободить Ленинград от блокады любой ценой. Этой ценой, в частности, стало и применение тяжелой артиллерии в непривычном, неуставном ее назначении: чтобы бороться с огневыми точками противника — дотами и дзотами, тяжелые орудия, приспособленные для ведения огня из тыла, с закрытых позиций, вытаскивались на передовую и били по целям противника в упор, прямой наводкой. Операция эта была крайне рискованной, орудие успевало дать два-три залпа, его тут же засекали и накрывали минометным огнем. Почти всегда эти вылазки кончались гибельно и для людей, и для орудий. Но, повторяю, действовал приказ «любой ценой»... Решил и я побывать у героев. С расчетом 120-миллиметровой пушки-гаубицы вылез прямо на немцев — было до них метров 300, не более. Понял, что люди расчета— смертники. Сделал пару кадров и — хватит — назад! И точно: видимо, немцы следили, когда пушку вытаскивали на позиции, все у них было пристреляно. И буквально второй миной накрыли весь расчет. Я же успел отползти уже метров на тридцать — скорее бы выскочить из опасной зоны! А стоны и крики еще стояли в ушах...

Навстречу из тыла бежит лейтенант. Просит: помоги вытащить раненых. Значит снова возвращаться к разбитой пушке?... Часа два ушло на эту работу. Правда, немцы больше огня не вели. Когда, наконец, появились санитары, первым делом они бросились ко мне — на теле ни одной царапины, но полушубок, шапка, валенки и даже вся физиономия — в крови, так перемазался. Снег-то глубокий, а раненые тяжелые, как бревна. Его и так пытаешься ухватить и эдак— кричит, а помочь нечем.

Дня через два вызывают в политотдел армии. Допрашивает инструктор: «Кто, откуда, зачем?» Тревожит догадка: я же на фронт к ним перебрался по собственной инициативе   (числюсь-то   за   Ленинградским!). Значит, можно ждать неприятностей. Дня через два вызывают опять. Распоряжение: завтра в десять ноль-ноль быть в штабе командующего. Чувствую, дело принимает совсем плохой оборот. Знакомых в штабе — никого: спросить, разведать не у кого... С утра маячу у штаба. Мороз крепчайший. Все кругом «парит», люди, лошади в инее. Вдруг подкатывает большой шар и... рассыпается. Смотрю — солдаты. Человек 10. С автоматами, в новеньких полушубках, валенках. (Я уже знал, что на фронте действует кадровая Сибирская дивизия. Они и гнали поначалу немцев лучше других.) Но мне не до съемок. Смотрю, на чем же прикатил этот шар? Мотоцикл!.. Таких еще никогда не видел. И не слышал даже о подобных конструкциях — карданный вал, телескопическая подвеска... Чудо о трех колесах! И в это время меня зовут наверх. И прямо в кабинет Мерецкова. Начальник политотдела, полковник, показывает на меня: «Вот тот самый... из Ленинграда... Документы проверяли. Все правильно...»

У меня — ноги ватные, во рту пересохло. Что случилось? В какую историю влип? Ничего понять не могу.

Мерецков говорит: «Ну что ж, давайте...— будем награждать, заполняйте наградной лист».

И тут я мгновенно ожил. Откуда пришла смелость и голос прорезался... Говорю: «Товарищ командующий, а можно мне вместо ордена (а почему я решил, что орден?) получить вот такой мотоцикл?» — и показываю из окна на улицу,— он еще стоял на месте. Все рассмеялись. Генерал говорит: «Дайте ему из трофейных!..» Через неделю я возвращался в Ленинград по льду Ладоги на своем БМВ. В полевой сумке бумага — награжден Мерецковым... Вот я и считаю, что у меня с тем самым БМВ биография общая. И вспоминаю его каждый раз, когда вхожу в бело-мраморную «Асторию».

/Советское Фото, № 8-9, 1991/
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment